Очерки суверенной демократии. Очерк первый: что это?

Автор: Сергей Королев

Термин «суверенная демократия» в России используется недавно – прошло два года с тех пор, как замглавы президентской администрации Владислав Сурков впервые произнес это словосочетание. Впервые этот термин был изобретен администрацией Тайваня и обозначал особенности политической системы мятежного острова, отличающейся от тоталитарной власти компартии континентального Китая. В России вместо европейского термина «национальная демократия», обозначающего демократию с национальными особенностями, термин «суверенная демократия» был выбран из-за многонационального характера нашей страны. Если «французская нация» — это собственно французы, гасконцы, провансальцы, бретонцы, эльзасцы, беарнцы и «французы закона Моисеева», то население нашей страны официально обозначается как «многонациональный российский народ».

Уинстон Черчилль говорил: «Демократия является худшей формой правления, за исключением всех остальных». О том, что России нужна демократия, спорить бессмысленно: ее отсутствие, то есть отсутствие внутренней критики в обществе, приводит к тому, что власть теряет чувство реальности и начинает громоздить одну вопиющую ошибку на другую. Так Германия при Гитлере рухнула в бездну: нельзя было публично объяснить немцам, что ими правят сумасшедшие маньяки, идеи которых в конце концов погубят их самих, а с ними – миллионы соотечественников. Так и советское руководство не обращало внимания на то, что СССР все больше отстает от «проклятых империалистов» по уровню развития экономики и качеству жизни, пока огромное государство не развалилось от собственной ветхости.

Критики «суверенной демократии», а их множество как в России, так и за рубежом, утверждают, что «демократия» не может иметь каких-либо приставок, иначе – это уже не демократия, а что-то другое. Во-первых, сторонники «чистой» демократии автоматически имеют в виду ее современный либеральный вариант, существующий в США и Европе, хотя есть масса других – аристократическая (ее элементы сохраняются в Великобритании в виде Палаты лордов), олигархическая (Боливия времен «оловянных баронов»), эгалитарная (Швеция 70-х годов ХХ века), направляемая (Индонезия при Сукарно), ограниченная (Египет, Марокко, Эфиопия, Турция до нынешнего года), исламская (Иран). А ведь бывает еще социалистическая демократия, охранительная, прямая, консервативная, плебисцитарная…

Во-вторых, главное в идеологии «суверенной демократии» — не какие-то специфические особенности демократии в нашей стране, а то, что Россия, как суверенное государство, самостоятельно определяет сроки, формы и методы движения к демократии. Попытки сразу, одним махом перескочить в демократию во многих странах приводили к трагедиям. Собственно, нежелание повторять чужие ошибки и понимание того, что мгновенное введение демократических институтов и принципов в начале 90-х вызвало в России хаос и разрушение социальной и экономической систем и привело к возникновению идеологии «суверенной демократии».

Ни суверенитет, ни демократию нельзя возводить в ранг абсолютных ценностей, так как далеко не всякий суверенитет гарантирует развитие страны и не каждая демократия означает, что управление страны осуществляется исходя из национальных интересов. Например, диктатор Центральноафриканской республики Бокасса в свободное от государственной службы время поедал своих подданных, а в ответ на возмущение иностранцев обвинял их во вмешательстве во внутренние дела суверенного государства. Такого рода суверенитет – ширма для злодеев, прикрывающих преступления заботой о независимости своей страны.

И демократия хороша отнюдь не любая. Например, никуда не годится демократия нищих и голодных. К примеру, в 1986 году правительство США, уставшее от критики различных стран и собственной общественности за поддержку режима Дювалье-младшего на Гаити вынудило его покинуть эту маленькую карибскую республику и организовало там выборы. На них вполне демократическим путем победил сельский священник Жан-Бертран Аристид, в проповедях которого причудливо перемешались плохо понятые им идеи раннего христианства со столь же дурно усвоенными марксистскими постулатами. Помимо прочего он оказался шизофреником и садистом: врагов «христианского социализма» начали сжигать живьем прямо на улицах. Потом был военный переворот, высадка американского десанта, который восстановил власть Аристида (что с того, что он массовый убийца и официально признан сумасшедшим – он же избран народом на свободных выборах!), затем его все-таки свергли, в страну вошли международные полицейские силы. При Дювалье (очень неприятном человеке) Гаити было крупнейшим экспортером спортивным товаров и высококачественного кофе. Сейчас, при демократии, республика «поставляет» на мировой рынок только нищих беженцев и преступников, а живет на гуманитарную помощь…

Плоха и демократия дикарей. После провозглашения независимости Папуа-Новой Гвинеи (и, соответственно, ухода австралийской полиции) жители горных областей этой вполне демократической страны – с выборами и всеми прочими ее атрибутами — вернулись к привычному образу жизни, то есть к людоедству. В демократической Республике Соломоновы Острова людей, может, и не кушают, но племена сладострастно режут друг друга который год, причем по причинам, международным наблюдателям совершенно непонятным.

Жуткой получается демократия и в обществах, ментально чуждых европейской цивилизации, в первую очередь мусульманских. В Алжире в 1991 г. под давлением Запада прошли первые свободные выборы – после почти 30 лет социализма, до которого было 130 лет колониального режима, а еще раньше – тысяча лет господства мусульманских владык, пиратов и работорговцев. На выборах, естественно, победил Исламский фронт освобождения – страшная организация, по сравнению с которой афганские талибы – просто образец человеколюбия и политкорректности. Армия результаты выборов отменила, и началась война. Алжирские «моджахеды» поступили так: они распространяли листовки о том, что все семьи, не пославшие одного из своих сыновей на «джихад», подлежат истреблению. Повстанцы, захватывая села и городские кварталы, вырезали население поголовно (в деревне Сиди-Раис близ столицы вырезано все население — более 300 человек, включая грудных младенцев), уводя на свои базы женщин и девочек. После «использования» их садистски убивали. Партизанские муллы объявляли их «временными женами» — собственностью «моджахедов» не имеющей никаких прав. За 15 лет погибло больше 200 тысяч человек. Алжирское правительство подвергается жесточайшему давлению со стороны США и Европы за «нарушения прав человека» — естественно, правительственные войска, жандармерия и особенно отряды самообороны жестоко расправляются с извергами, объявляющими себя «борцами за веру».

О том, как выглядит демократия в Ираке, освобожденном американцами от Саддама Хусейна, хорошо известно. Идеализировать свергнутого тирана не стоит: десятки тысяч людей он уничтожил, на Иран и Кувейт нападал, террористов поддерживал. Но демократия в Ираке выглядит трагично: 665 тысяч погибших за четыре года, массовое бегство населения (в первую очередь христиан), раскол страны на курдскую, суннитскую и шиитскую части.

Но есть страны, которые двигаются к демократии своими путями. Некоторые – удачно, другие – нет, кто-то срывается на полпути. Примеры Сингапура, Китая, Тайваня, Южной Кореи, Египта, Бразилии, Парагвая, Коста-Рики – очень поучительны. Идеальной схемы перехода к демократии не существует, но ряд государств демонстрируют своеобразные пути, которые оказываются успешными. Причем они всегда сильно отличаются от того, что нам (и всему миру) проповедуют поборники либеральной демократии левого толка, ставшие настоящими политическими гуру США и стран Западной Европы. Об этих нелиберальных, но демократических моделях развития – в следующих материалах.